Иллюзий по поводу того, что нарушены международные права и проявлено насилие к Украине, у людей нет. Это повышает их собственный статус

Выступление Льва Гудкова "Парадокс успеха аморальной власти: насилие и добровольная безответственность" на IV сессии Конгресса интеллигенции "Культура против насилия.

Я остановлюсь на парадоксе массовой поддержки власти при довольно интересной вещи — крайнем презрении и неуважении к самой власти. Например, индексы одобрения всех институтов власти, от президента до политических партий, снижались последние пять лет, начиная с русско-грузинской войны, когда они достигли максимума, и потом падали до января нынешнего года. Никаких иллюзий в отношении власти у населения нет. Когда мы просим назвать типичные черты наших депутатов или представителей власти, то на первых позициях всегда: наглые, бесчестные, коррумпированные, ставящие себя над законом, властью, аморальные, тупые, скудоумные — длинный список малосимпатичных определений. В том числе и по отношению к Путину. Рейтинг Путина так же падал — с 87 процентов в августе-сентябре 2008 года до примерно 40 процентов в январе нынешнего года. В январе 2014 года голосовать за него в воображаемых выборах хотели 28-30%. А большинство — 47% — говорили, что не хотят за него голосовать, а хотели бы видеть совершенно другого человека, из другой политической программы, из другого лагеря. Такой процент легитимации власти — это трезвая ее оценка как мафиозной, коррумпированной, особенно на фоне непрерывно идущих коррупционных скандалов, которые воспринимаются как признаки полного разложения власти. И тут украинский кризис — и огромный скачок популярности, сейчас 86-87%, готовность голосовать подскочила действительно вдвое — 56%, что обеспечивает полную победу, если бы выборы были в ближайшее время.

Что произошло? Мы говорим о насилии как патологии. Но Денис Викторович <Драгунский> уже говорил, что это необязательно патология. То, с чем мы имеем дело, — скорее, не патология, а проявление тех коллективных ценностей, принципов, которые чрезвычайно высоко ценятся в нашем обществе. И это важно. Именно в ситуации массового одобрения политики руководства страны и проявились эти качества. На протяжении последних 20 лет, после краха СССР, мы имеем дело с нарушением коллективного уровня символов, ценностей и прочего. По крайней мере в 1990-х и в первой половине 2000-х очень значимым было ощущение потери статуса великой державы, которое компенсировало убожество частной жизни в советское время, что воспринималось чрезвычайно болезненно. Одновременно шел совершенно новый процесс формирования потребительского общества, крайне важный в нашей стране. Но потребительское общество строится совершенно на других вещах: потребление соотнесено не с личным вкладом, трудовым усердием, достижениями, инициативой, трудоспособностью, а с доступом к системе распределения и прочее. По существу, те ценности или те символические значения, на которых строится нынешнее потребительское общество в России, это перевернутая система представлений общества советского времени. Поэтому это другая система — и стратификации, и оценки достоинства человека, и всего остального. Результатом ее становится не признание заслуги, достижения, трудовой этики, а сильнейший ресентимент — зависть к имущим, ощущение несправедливости в обществе и так далее. Ресентимент, напомню, это не просто возмущение или зависть, а это зависть, которая переодевается в одежды моральных требований, восстановления справедливости. И вот это ощущение несправедливости или зависти, конечно, порождает сильнейшую фрустрацию, диффузную, безадресную, поскольку очень трудно указать ту группу или слой, в отношении которого может быть направлена агрессия, квазиморальное возмущение.

Реальным выходом из него стал рост диффузных ксенофобий и ощущение общей дискриминации и врагов. В опросах мы фиксировали подъем значения образа врага, которое с февраля 1989 года вырос с 13% до 84% в сентябре 2014-го. Иначе говоря, мы живем в проективном фоне врагов и, соответственно, проективной канализации массовой агрессии как компенсаторной вещи. Компенсаторная функция здесь чрезвычайно важна, потому что, действительно, если это не восполняется, то приобретает форму открытого нелегитимного насилия.

Ввласть, которая вызывала чувство отвращения, презрения, что хотите, неуважения, вдруг повела себя, по представлениям основной массы, достойно, защищая своих. Я не буду сейчас говорить о пропаганде, она действительно очень эффективна, она исключила все альтернативные источники информации и альтернативные интерпретации, но она одновременно ставит страну в позицию защиты своих: во-первых, реанимировала все представления о племенной этике (защита своих — чрезвычайно важно, резкое упрощение картины реальности); во-вторых, дала нравственное оправдание насилию. Все чрезвычайно эффективно и оправдано. Нельзя сказать, что насилие — это что-то особое, отделенное от коллективных ценностей, потому что коллективной ценностью была именно идентификация с великой державой. Коллективные ценности определяли баланс равновесия между чувством униженности и зависимости от патерналистской власти и признанием причастности вот к этой великой державе, великому государству. Значения, которые стояли за великой державой, - это имперское насилие, колонизация, принудительное применение силы по отношению ко всем «не нашим», патриотизм, милитаризм — то есть все то, что оправдывает применение насилия, делая его легальным и легитимным, законным. Вот это соединение насилия и чувства символов коллективного единства определяет уровень коллективной, массовой национальной идентичности, чрезвычайно важной для населения страны.

Напомню, что в момент появления на горизонте Путина в 1999 году, ожидания в отношении авторитарного лидера — тогда уже были ясны эти массовые установки — сводились к двум основным типам: выход страны из экономического кризиса и восстановление статуса великой державы. Вот эта потребность в идентификации с высокими коллективными символами чрезвычайно важна. На протяжении 2000-х годов до настоящего времени люди считали, согласно опросам, что Россия перестала быть великой державой. И только с аннексией Крыма восстановился статус великой державы, возникло чувство гордости за страну. Подчеркиваю, никаких иллюзий в отношении того, что нарушены международные права, что проявлено оскорбительное насилие по отношению к Украине, у людей нет. Это очень интересным образом, почти советски, повышает статус собственного самоуважения. Это интересное переживание. Оно непродолжительно, но важно.

Еще один важный момент — это, конечно, политика, которую проводил авторитарный режим по мере своего усиления. Технология господства сводилась к тому, что подавлялось социальное, культурное, антропологическое, информационное многообразие, потому что власть рассматривала независимые центры влияния, особенно после массовых протестов, как угрозу собственному существованию. Политика сводилась к стерилизации многообразия. К ней же сводилась информационная зачистка телевизионного пространства, потом введение цензуры, потом репрессии в отношении НКО и так далее. За этим, конечно, стояла не собственно цель репрессий как таковых, а дискредитация идеи свободы, многообразия, защиты прав человека — всех тех ценностей, которые стоят за современным правовым обществом, универсальные регуляторы в виде морали и права. В этом смысле украинский пример, конечно, создавал сильнейшую угрозу для режима, поэтому, дискредитируя украинское движение и навязывая антизападные настроения (а они чрезвычайно сильно поднялись), в стране нейтрализовался потенциал культуры, многообразия, терпимости, понимания, готовности к пониманию и насаждалось искусственное коллективное единство и восторг.

В социологии описывается много форм насилий: насилие этническое, насилие в семье, насилие системное. Но общий смысл действия насилия — дискредитация другого, отказ ему в ценностях, самодостаточности, автономности, достоинстве и правах, навязывание ему приписанных значений. И в этом смысле дисквалификация массы людей, независимых друг от друга, и превращение их в подданных, собственно, и есть выражение насилия, организованного насилия. За ним стоит образ патерналистской власти, отеческой власти, то есть крайне примитивное представление об обществе. И это очень важный эффект поддержания коллективного консенсуса и согласия, что, собственно, мы сегодня и имеем. Спасибо.